Mar 162018
 

Александр Генис, «Картинки с выставки», изд. АСТ, редакция Елены Шубиной, Москва, 2017, ISBN 978-5-17-102525-0.

Чем эта книга Гениса отличается от других его книг? Да, она тоже о пишущих, заполняющих безмолвную белизну, заклинающих знаками пустоту, переливающих ничто в нечто, но здесь у нас – художники и картины. Аннотация, точно лоция, уточняет курс: «Затейливая и азартная прогулка для глаза и ума». Я читал эту книгу медленно – для пущего вникания и для, растягивая удовольствие. Вот радостью и поделюсь.

О Генисе писать легко и приятно, потому как никак, несомненно – классик. Он из той замечательной русско-американско-вавилонской библиотеки – эх, азбучное звучание ревущих (в хорошем смысле) восьмидесятых: Аксенов, Бродский, Вайль, Генис, Довлатов… Раньшее время, славный сакрал. Это Генису посвятил Сергей Довлатов свой «самый короткий рассказ»: «Вечерело, а мы с Петькой еще и не опохмелялись…»

Александр Генис – писатель светлый, талант его иронично-веселый, а музы неизменны – книги, горы, музыка. О чем бы он ни писал, все сроду расцветает под его пером, дивно-странно окутывается в цветной туман. Что видит – тексты, холсты, версты – о том и акынит, о книгах, картинах, путешествиях. Глас глаз. Не зря на обложке глаза автора (фото Ирины Генис) с дюреровской гравировкой. Я полагаю, что галереи заплатили бы недурные деньги, если б имели возможность сие экспонировать.

Человек читающий («хомо легенс») и одновременно играющий («луденс») с прочитанным – это Генис. Хотя по сути своей, по дару прозы – он безусловно созидатель, а не толкователь. И то, что в основном его тексты – о текстах, а не о битвах и бегствах – ну, сложилось так. Нашлась «ниша между нонфикшн и вымыслом». При этом Генис, мне кажется, часто пишет гораздо лучше, чем те, о ком он. Жалко только, что гимны ему слагаются редко и негромко, а премий отечественных покамест не светит – явно сбит премиальный курс, Русь книжная упорно зовется к топору под компасом.

Ладно, не буду о грустном, книжночервячно переползу из тени в свет – поближе к «Картинкам с выставки». Первые две части («Персоны» и «Вернисажи»), по словам автора, «посвящены тому, что я за сорок лет нашел в американских музеях». Третья часть «Фантики» – о картинах, знакомых нам до слез, припухлых желез и стройных берез, короче, не о всяких там Коро, а об условных коровиных, русских художниках: «Вглядываясь в намозолившие глаза шедевры, я открыл их заново, пытаясь понять, чем заслужили эти прославленные холсты место в национальном подсознании.»

Александр Генис предлагает читателям при брожении по галереям этой книги – «отпустить вожжи и выбраться из обыденного, подставить себя под целительное излучение прекрасного.» Поистине, имеем исход из обыденного – автор ведет за собой читательское племя, из обыденного в обетованное. Плюс Генис заботливо отправляет нас в интернетовскую ссылку (у подножья страниц) – сверяйте впечатления, эко оно на экране, смотрите сами, упулясь в прекрасное.

Я, признаться, так и не воспользовался иллюстративными сносками, ибо текст Гениса самодостаточен, он пишет о своих личных, собственных Рембрандтах и Хальсах (вот Босха моего любимого отлучил почему-то) – и если бы восстал со страниц какой-нибудь, скажем, малый летучий голландец, порожденный фантазией автора – я бы с тем же живым интересом прочитал об очередной битой дичи, светящихся селедках и витых подсвечниках.

Генис, словно шлифователь линз, просветитель оптики – выписывает читателю инструкции к просветлению, рецепт постраничной медитации. Тут основное – сесть правильно, лотосно, и важна также зрительная подвижность, глазодвигательная активность. Остальное – от волшебного фонаря автора. Видим же мы при желании насквозь непрозрачного Цинцинната, причем без всякого левенгука.

После Гениса, кстати, трудно читать другое – шибко-то простодушная каша варится-топорщится, жидкая рассеянная масса, постпримитивное искусство. А у Александра каждая фраза – симбиоз афоризма с метафорой, философские стихи в прозе: «Иногда, изредка, почти случайно и всегда кстати, живопись делает видимым не мир, но мысли о нем». Или вот о Пикассо: «Стремясь вглубь, он, пользуясь кистью, как микроскопом, хотел открыть нам внутреннее устройство вещей, недоступное не вооруженному кубизмом взгляду». Открыть внутреннее устройство – это Генис, как всякий талантливый автор, наверняка про себя, втихомолку перековав кисть на клавиатуру. Благородная чернь букв на белом поле – те же охотники на снегу, и всматриваешься до рези – Старший приказал! А как хорошо у Гениса – «неуверенный снег на холме»…

Вообще проза Александра Гениса по природе живописна – о, заветная сказка мазка, маска-краска, набрасываемая на холст текста – часто смешно, а, случается, грустно, уж как уголки загнутся. И неустанно – утонченная отточенность. Навскидку про Будду: «Изгиб сросшихся бровей, миндалевидный разрез глаз и изящная линия губ рифмуются, как стая чаек в штиль». Троица в одном, хокку в соку! Обычный стиль Гениса – он будто рисует словами. Отполивано – и видно как наяву. В книге круговертится такой хоровод маленьких мук и радостей, больших лун и грошей, что, по-моему, всякопрочая нонфикшн выглядит отсель игрушечной, ярмарочной, пляшущей вокруг шеста с колесом…

И знаю я, что цитата во множестве уже не цикада, а железная саранча, но отрежу еще ломтик картинок: «Изображая виноград мохнатым от налипшего на него света, импрессионисты показывают нам то, что мы и без них могли бы увидеть, если бы смотрели на мир так же прямо, как они. Вот этой прямоты и не было у передвижников всех стран и народов».

Надо отметить, что передвижников Генис не очень жалует, и я доник, что оседлость художника – большое достоинство. Рисуй-щелкай срезанные подсолнухи (чай не триффиды!) или неходячую гору Сент – Виктуар (как Сезанн), или холмы захудалого американского местечка (как Эндрю Уайет), или на худой конец гениталии, вид сверху (как Эгон Шиле), или перелетных (с крыши на чердак) скрипачей от Марка…

Ну, еще бы, какие ж могут быть мусоргские картинки с выставки без вплетения еврейских мелодий, танцев с красками, фрейлахса с глубоко вдумчивым читателем (до Лхасы доведет) – для текста нужны двое, как минимум. И вот сидишь и выделываешь коленца, а то и па – на пару с автором: «узор не воюет, а танцует с письмом» (вроде как пляска дервиша), «танцующая линия рисунка» раннего Клее, «кисть танцует с бытием» (китайская каллиграмота), «две-три бутылки танцуют со светом» (опустошенно-поздний Моранди).

А любимец у Гениса, оказывается, витебский уроженец: «Жить бы хотел только с картинами Шагала… Он – художник радости». И потом – говорящий по-русски, худо-бедно читающий-пишущий (помню на картине грамотно написанное «Кабак», не чета набоковской иронии над тиранией «Кобак») – а ведь язык неотвязен, он обязательно влияет и на манеру нанесения красок.

В третьем разделе «Фантики» нас на десерт как раз ждут русские художники. Мне, позаброшенному тель-авивскому сидельцу, прознавшему, что Левитан, оказывается, – левиафан, и давно проглоченному русской красой, сей раздел, конечно, ближе и важней. Все же неразрыв-трава, застрява вечная, какой простор – любые антики пропьешь за энти фантики!

У Гениса русские художники без имен – и это неожиданно хорошо, вне-имперически, воистину Иванов не нуждается в «Александре», а Айвазовский в «Иване» – они не безымянны, а знамениты. Да просто классно! Шишкин, этот родимый Малеев в школе и дома, и все, все, все остальные знатные малеватели-малевичи – они вошли «в ДНК россиян, превратившись в мнемонический знак нации и эпиграф ее природы».

Естественно, для тех, кто грозно-крылатое ВВС читает как сюсюкающее Би-Би-Си, велико-могуче-прекрасная сермяжная живопись напрочь недоступна. Им, чужим, что божии фантики – что заграничные наклейки. Разве пришлым расшифруешь иероглифы берестяных грамоток, разуешь им глаза на «ню» ободранных берез – куды!.. О, русская живопись с ее свежевыпавшим снегом на задворках и вечным пограничным состоянием – «Последний кабак и заставы», на краю рая…

По Гиляровскому, Саврасов в запое закусывал водку клюквой – символ просится в рамку и на Западную стенку. Генис к месту поминает Достоевского: «Конечно, растолковать – так поймут и немцы, но ведь не поймут они, как мы…» Аршин необщий! У них охотники на снегу, а у нас – на привале. При этом – уханье дубинушки, «волновое движение бурлаков». Роевые игры, славянь иной души, метания и ной ея. Казалось бы, патриотизм крепчал, но Генис уточняет: Брюллов (Брюлло) – «выходец из французско-немецкой семьи живописцев», Перов – «внебрачный сын остзейского барона Крюденера». Ну и примкнувшие, сами понимаете, Айвазовский, Врубель… Однова – всемство, артель ватажная, котел общий, а личная лишь ложка в сапоге, как рукопись Толстого, заначенная от жены.

«Художник опрокидывает себя на бумагу», – так говорит Генис. Это о пишущих вообще, о беспокойной касте кистеперых. Нам, читающим, стоило бы подхватывать их усилия, понимающе впитывать постопно, расщепляя и усваивая. Ведь читать, следуя Александру – это «чистое наслаждение, частное портативное счастье». Напослед нечто вроде притчи от Гениса: «У обычной лошади, считалось в старом Китае, 10 ребер. У хорошей бывает 12, и только выдающийся конь живет с 15 ребрами…» Возможно, будет выведен пятнадцатиреберный читатель.

avatar

Михаил Юдсон

Литератор, автор множества критических статей и рецензий, а также романа «Лестница на шкаф» (Санкт-Петербург, Геликон плюс). Печатался в журналах «Знамя», «Нева», «22». Проживает в Тель-Авиве, работает помощником редактора журнала «22».

More Posts

Оставьте комментарий